Мы так привыкли использовать слова «интеллектуал», «интеллект», «интеллектуальный», что довольно сложно представить, что данный термин имеет синтетическую природу и был придуман чуть более ста лет назад.   Тем не менее, термином «интеллект» в конце 19 в. стали обозначать некий безусловный набор индивидуальных характеристик обработки и передачи информации. Которые могут проявиться, а могут и не проявиться в зависимости от окружающей среды.  Неудивительно, что практически все исследователи и теоретики интеллекта рано или поздно начинали обращаться к среде обитания индивида, как основному фактору формирования или раскрытия его потенциала.

В 1957 году психолог Джой Гилфорд, автор многофакторной модели интеллекта и будущий президент Американской психологической ассоциации, произнес на одной из лекций такую фразу: «Два события уже наших дней настоятельно требуют, чтобы мы изучили все, что возможно, о природе интеллекта. Я имею в виду появление искусственных спутников и планетных станций. Сохранение нашего образа жизни и нашей будущей безопасности зависит от наиболее важных ресурсов нашей нации: от наших интеллектуальных и, особенно, от наших творческих способностей».

Гилфорд говорил не о техническом прорыве, а об его последствиях. Спутник и первые вычислительные машины доказали простую вещь: скорость и сложность среды, обогнали привычные способы мышления. Задачи, которые раньше решались столетиями внутри одной дисциплины, теперь требовали объединять физику, инженерию, психологию и управление в считаные месяцы. Гилфорд подчеркнул связь между интеллектом и средой и  предсказал, что среда будет меняться стремительно. 

Итог известен. Профессии и дисциплины перестали существовать порознь, они растворяются друг в друге. Так называемый визуальный поворот - переход к изображению, схеме, интерфейсу вместо длинного текста - стал не модой, а защитной реакцией сознания на объем данных, с которым оно больше не справляется словами.

Так называемый «визуальный поворот», начавшийся на первых тактах этой какофонии данных, в какой-то мере является компенсаторным механизмом, а новые средства познания, выработанные в его контексте – иным способом интеллектуальной деятельности, подстроившейся под требования среды обитания.

В 1957 году психолог Джой Гилфорд, автор многофакторной модели интеллекта и будущий президент Американской психологической ассоциации, произнес на одной из лекций такую фразу: «Два события уже наших дней настоятельно требуют, чтобы мы изучили все, что возможно, о природе интеллекта. Я имею в виду появление искусственных спутников и планетных станций. Сохранение нашего образа жизни и нашей будущей безопасности зависит от наиболее важных ресурсов нашей нации: от наших интеллектуальных и, особенно, от наших творческих способностей».

Гилфорд говорил не о техническом прорыве, а об его последствиях. Спутник и первые вычислительные машины доказали простую вещь: скорость и сложность среды, обогнали привычные способы мышления. Задачи, которые раньше решались столетиями внутри одной дисциплины, теперь требовали объединять физику, инженерию, психологию и управление в считаные месяцы. Гилфорд подчеркнул связь между интеллектом и средой и  предсказал, что среда будет меняться стремительно. 

Итог известен. Профессии и дисциплины перестали существовать порознь, они растворяются друг в друге. Так называемый визуальный поворот - переход к изображению, схеме, интерфейсу вместо длинного текста - стал не модой, а защитной реакцией сознания на объем данных, с которым оно больше не справляется словами.

Так называемый «визуальный поворот», начавшийся на первых тактах этой какофонии данных, в какой-то мере является компенсаторным механизмом, а новые средства познания, выработанные в его контексте – иным способом интеллектуальной деятельности, подстроившейся под требования среды обитания.

Сегодня принято сетовать на сложность мира: сложные задачи, сложные решения. Один из персонажей народного фольклора говаривал: «Я не люблю простых решений, они приводят к сложным последствиям». 

Но ведь самые известные, вошедшие в историю и мифологию решения кажутся максимально простыми. К примеру, возьмем историю Соломона об определении материнства. Или решение отвести войска из Москвы в кампании 12 года, что, как мы помним, привело в итоге к поражению французской армии. Эти решения просты – требуют наименьшего кол-ва усилий и действий. Но разве такие простые решения приводят к сложным последствиям? Рискну предположить, что безымянный автор мог иметь ввиду под «простотой» - привычность.

И здесь мы сталкиваемся с парадоксом. Простота может быть эргономически прекрасной, в противовес  сложности – многосоставной  или многоходовой конструкции. Но, как в приведенных примерах – простое по усилиям решение о действии может быть настолько морально и этически неприемлемым, что становится  сложным для принимающего его.
Просто – это привычно? Или элегантно, красиво, с минимальным количеством действий? Сложно – это запутанно, или неприемлемо?

И тут вскрывается разница между двумя видами простоты. Один вид - эргономичный, экономный по усилиям. Другой - привычный, то есть однажды сработавший и с тех пор применяемый автоматически, без пересчета условий. Человек, который действует по привычке, поступает просто в бытовом смысле слова. Но именно такая привычная простота и порождает сложные, то есть неверные, последствия.

Значит, настоящий интеллектуальный вызов не в том, чтобы найти решение с минимумом шагов. Вызов в том, чтобы отличить точное решение от автоматического.

Первая рамка, в которой стоит рассматривать интеллектуала новой среды, - этическая. Михаил Бахтин в работе «Искусство и ответственность» писал, что наука, искусство и жизнь обретают единство только в личности и ее ответственности: все моменты жизни человека должны не просто соседствовать во времени, а взаимно проникать друг в друга в единстве вины и ответственности.

Из этой мысли вырастает практический вывод. Если наука, искусство и повседневное поведение сходятся в одной личности, то критерием правильности поступка не может быть только формальная логика или пункт инструкции. Нужен критерий, который улавливает согласованность поступка со всем полем смыслов вокруг него - с тем, как решение будет воспринято, прочитано, продолжено другими людьми. Именно это поле совместного понимания и есть коммуникация. Если снять с этики моральный пафос, останется эстетика коммуникации: оценка поступка через то, насколько цельно и соразмерно он вписывается в общий контекст, а не только через формальное соответствие.

Любая задача обычно состоит из трех частей: области представлений, в которой она возникла, набора средств для решения и конкретных условий. Решающий подбирает подходящие модели из уже известного и собирает из них новое описание - так грань неизвестного сдвигается, а сама задача становится прецедентом, образцом на будущее.

Схема работает, пока все три части относятся к одной дисциплине. Но в смешанной среде это условие исчезает. Возьмем модель VUCA - популярное описание среды принятия решений через четыре составляющие: изменчивость, неопределенность, сложность и неясность. Дробление на части делает каждый элемент понятным по отдельности. Но целостность системы, которую эти части должны были описать, при этом пропадает. Получается тот же парадокс простоты: чтобы упростить решение, количество компонентов приходится увеличивать.

Критическое мышление, воспитанное на прецедентах, плохо справляется с ситуацией, где прецедента нет и взяться ему неоткуда. Реакция - выдумать промежуточную гипотезу, лишь бы закрыть неопределенность. Но если общей онтологии не осталось, такая гипотеза ничего не сдвигает: создать по-настоящему новый прецедент не из чего.

Более рабочий путь - искать не один прочный алгоритм, а научиться непрерывно собирать одноразовые, ситуативные способы решения. Психолог Рудольф Арнхейм в исследованиях визуального мышления называл похожий процесс сенсорной семантизацией: сознание создает промежуточный образ, который опирается на культурный опыт, но сам частью зафиксированной культуры не становится. Такой образ позволяет работать с незнакомым понятием, не приписывая его заранее ни к одной готовой «полке» знания. Сегодня уже недостаточно создать один такой образ - важна сама способность непрерывно порождать и заменять их. Так формируется вторая рамка среды обитания интеллектуала: постоянная привязка к моменту, а не к стратегии на годы вперед.

Любая задача обычно состоит из трех частей: области представлений, в которой она возникла, набора средств для решения и конкретных условий. Решающий подбирает подходящие модели из уже известного и собирает из них новое описание - так грань неизвестного сдвигается, а сама задача становится прецедентом, образцом на будущее.

Схема работает, пока все три части относятся к одной дисциплине. Но в смешанной среде это условие исчезает. Возьмем модель VUCA - популярное описание среды принятия решений через четыре составляющие: изменчивость, неопределенность, сложность и неясность. Дробление на части делает каждый элемент понятным по отдельности. Но целостность системы, которую эти части должны были описать, при этом пропадает. Получается тот же парадокс простоты: чтобы упростить решение, количество компонентов приходится увеличивать.

Критическое мышление, воспитанное на прецедентах, плохо справляется с ситуацией, где прецедента нет и взяться ему неоткуда. Реакция - выдумать промежуточную гипотезу, лишь бы закрыть неопределенность. Но если общей онтологии не осталось, такая гипотеза ничего не сдвигает: создать по-настоящему новый прецедент не из чего.

Более рабочий путь - искать не один прочный алгоритм, а научиться непрерывно собирать одноразовые, ситуативные способы решения. Психолог Рудольф Арнхейм в исследованиях визуального мышления называл похожий процесс сенсорной семантизацией: сознание создает промежуточный образ, который опирается на культурный опыт, но сам частью зафиксированной культуры не становится. Такой образ позволяет работать с незнакомым понятием, не приписывая его заранее ни к одной готовой «полке» знания. Сегодня уже недостаточно создать один такой образ - важна сама способность непрерывно порождать и заменять их. Так формируется вторая рамка среды обитания интеллектуала: постоянная привязка к моменту, а не к стратегии на годы вперед.

Хаотичная, непредсказуемая среда воспринимается почти так же, как мир воспринимает младенец, еще не освоивший речь: фрагменты реальности соединяются в целое произвольно, без проверки и без общей логики. Это и есть клиповое мышление в чистом виде - способность удерживать яркие отдельные фрагменты, но не выстраивать между ними устойчивую связь.

Разница между взрослым и ребенком - не в объеме знаний, а в наличии рефлексивной позиции: взрослый способен посмотреть на собственный опыт со стороны. Клиповое мышление превращается в следующую ступень - концептуальное мышление, именно тогда, когда к потоку информации добавляется не одна, а две рефлексивные позиции одновременно.

Первая позиция - изнутри опыта. Это субъективная точка зрения, тот самый угол, под которым человек видит конкретную ситуацию. Вторая позиция - позиция внешнего наблюдателя. Она нужна не для оценки, а для того, чтобы удерживать саму границу между известным, для чего уже есть средства и гипотезы, и хаотичным, для чего средств еще нет. Убрать одну из двух позиций - и концептуальное мышление снова схлопывается в клиповое: либо человек тонет в частном опыте без общей картины, либо оперирует общей схемой, потерявшей связь с живой ситуацией. Концепция - это и есть умение удерживать обе точки зрения сразу и видеть в разрозненных фрагментах одну фигуру.

Когда две рефлексивные позиции разводят хаотичное и рациональное, происходит то, что Альберт Эйнштейн называл бегством от чуда. Чудо - это непредсказуемое. Разум рационализирует его и тем самым гасит, укладывая в рамки уже знакомого.

Но ровно на границе перехода появляется нечто иное - идея внутреннего совершенства. Она ведет мыслителя своей красотой еще до того, как найдено внешнее подтверждение результата. Возможен и обратный маршрут: сначала добиться результата любой ценой, а к поиску красоты и соразмерности вернуться уже после, оформляя итог. В обоих случаях эстетика оказывается финальным критерием: именно ощущение внутренней слаженности, а не только проверка по правилу, делает решение принятым, а не просто формально верным.

Отсюда ловушка чисто вербального, логического мышления. Слово не умеет существовать без готовой онтологии - у языка всегда есть свой словарь, своя система категорий. А новая среда как раз требует способности собирать временные, разовые конструкции под конкретную задачу, минуя привычный словарь. В основе такой способности лежит сенсорная чувствительность: работать не с объектом, а с группами сходств между объектами, распознавая сходство раньше, чем оно получит название.

Именно эта способность и называется эстетическим интеллектом: высокая сенсорная чувствительность к целому при сравнительно небольшом наборе формальных, технических навыков. Мягкие навыки (Soft Skills) - внимание к контексту, способность держать два взгляда на ситуацию одновременно, чутье к соразмерности - оказываются здесь важнее жестких, узкотехнических умений, потому что именно они позволяют схватить концепцию раньше, чем она разложена на пункты и подтверждена расчетом.

Гилфорд в 1957 году распознал в запуске спутнике сигнал: технологии обогнали привычные модели мышления, и обществу пришлось спешно разбираться, что такое интеллект и как его развивать. Спустя почти семьдесят лет мы действительно тонем в бесконечном потоке данных и алгоритмов. Ответ же на вызов среды остается тем же: не наращивать число прецедентов, а тренировать эстетические компетенции, помогающие схватывать целое.

Ситуированность, условность, создание временного знания, опора не на объект, а на оперирование группами подобий и создание способов различения этих групп – вот тот набор свойств, которые характерны для необходимого нового типа интеллектуальной деятельности и формирования нового типа интеллекта. И, поскольку критерием в нашем случае является эстетика, мы называем такой интеллект – эстетическим